Передовая философская мысль XIX века и ее отражение в творчестве Ф. М. Достоевского

  • Вид работы:
    Тип работы
  • Предмет:
    Литература
  • Язык:
    Русский
    ,
    Формат файла:
    MS Word
    37,52 kb
  • Опубликовано:
    2008-12-09
Вы можете узнать стоимость помощи в написании студенческой работы.
Помощь в написании работы, которую точно примут!

Передовая философская мысль XIX века и ее отражение в творчестве Ф. М. Достоевского

«Передовая философская мысль XIX века

и ее отражение в творчестве Ф. М. Достоевского»

работу выполнил:

руководитель:

Санкт-Петербург

2005 год

Содержание

Введение. 2

«Мысль о человеке». 5

«Мысль о красоте». 10

«Историософия Достоевского». 11

«Мысль о Боге». 13

Заключение. 19

Список использованной литературы.. 20


Введение

«Федор Михайлович Достоевский  принадлежит столько же литературе, сколько и филосо­фии. Ни в чем это не выражается с большей яркостью, как в том, что он доныне вдохновляет философскую мысль. Ком­ментаторы Достоевского продолжают реконструировать его идеи — и самое разнообразие этих комментарий зависит не от какой-либо неясности у Достоевского в выражении его идеи, а, наоборот, от сложности и глубины их»[1].

Конечно, Достоев­ский не является философом в обычном  смысле слова, — у него нет ни одного чисто философского сочинения. Он мыслит как художник, а это значит, что диалектика идей воплощается в его произведениях, в столкновениях и встречах различных «героев». Выска­зывания его героев, часто имеющие самостоятельную идей­ную ценность, не могут быть отрываемы от их личности. Так, например, Раскольников, независимо от его идеи, сам по себе, как личность, привлекает к  себе внимание: его нельзя отделить от его идеи, а идеи нельзя отделить от того, что он пе­реживает как человек.

«Творчество Достоевского сосредоточено вокруг вопросов философии духа, — это темы антропологии, философии исто­рии, этики, философии религии. В этой области обилие и глубина идей у Достоевского поразительны, — он принадле­жит к тем творческим умам, которые страдают от изобилия, а не от недостатка идей»[2]. Не получив систематического фило­софского образования, Достоевский, однако, очень много читал, впи­тывая в себя чужие идеи и откликаясь на них в своих раз­мышлениях. Поскольку он пробовал выйти за пределы чисто художественного творчества и занимался публицистикой, он, все равно, оста­вался мыслителем и художником одновременно.

Федор Михайлович Достоевский родился в семье военного врача, жившего в Москве". Детство его протекало в благо­приятной обстановке: «…Я происходил из семейства русского и благочестиво­го... Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть ли не с первого года; мне было всего лишь десять лет, когда я знал почти все главные эпизоды русской истории»[3]. По окончании «подготовительного» училища, Достоевский, вместе со стар­шим братом, поступил в Военно-Инженерное Училище (в Петербурге). В годы пребывания там До­стоевский свел дружбу с неким И. Н. Шидловским", «ро­мантиком, обратившимся (позже) на путь религиозных иска­ний» (по характеристике его биографа), имевшим несомнен­ное влияние на Достоевского. «Читая с ним (то есть с Шидловским) Шиллера, — писал Достоевский брату, — я по­верял на нем и благородного, пламенного Дон-Карлоса, и маркиза Позу... имя Шиллера стало мне родным, каким-то волшебным звуком, вызывающим столько мечтаний...». В эти годы Достоевский жадно впитывает в себя влияния романтической поэзии.

В 1843-ем году Достоевский окончил офицерские классы Инженерного Училища, получил место в инженерном ведом­стве, но недолго оставался на службе и скоро вышел в от­ставку. В 1845-ом году он печатал свое первое произведение «Бедные люди», сразу выдвинувшее его в первоклассные писатели. С этого момента Достоевский с упоением отдается литературной деятельности. Однако после появления в печати «Бедных людей», у Достоев­ского его прежний романтизм сильно накренился в сторону социализма; особенно сильно было в это время влияние Жорж Cанд и французского утопического социализма. «Этот ранний социализм Достоевского надо считать очень важным, а отчасти даже решающим, фактором в его духовных исканиях: социализм этот был не чем иным, как тем са­мым «этическим имманентизмом», который лежал и лежит в основе всякой теории прогресса, в том числе и той филосо­фии жизни, которую мы видели у Толстого. Это есть вера в основное и «естественное» добро человеческой природы, в «естественную» возможность подлинного и всецелого «сча­стья», устраиваемого «естественными» же путями. Это есть пря­мое и решительное отвержение учения о «радикальном зле» человеческой природы, говоря терминами Канта, — отвержение доктрины первородного греха и доктрины искупления и спасения, во Христе принесенного людям»[4].

В отношении к ду­ховным исканиям Достоевского, эту мысль следо­вало бы называть «христианским натурализмом», «… возлагающим все надежды на то христианское озарение че­ловека, которое вошло в мир через Боговоплощение и нашло свое высшее выражение в Преображении Спасителя. Это есть христианство без Голгофы, христианство лишь Вифлеема и Фавора. Конечно, это есть своеобразное, христи­ански отраженное сочетание руссоизма и шиллерианства,— это есть вера в «естество» и признание природ­ного, хотя бы и скрытого под внешними наслоениями благо­родства, скрытой «святыни» человеческой души или, как вы­ражается Достоевский в статье, посвященной Жорж Санд, признание «совершенства души человеческой»[5].

Идеалистически окрашенный социализм и связал Достоев­ского с «петрашевцами». «Я уже в 1846-ом году был по­священ (Белинским), — писал Достоевский в Дневнике,— во всю «правду» грядущего «обновленного мира» и во всю «святость будущего коммунистического общества». «Я стра­стно принял тогда все это учение», — вспоминает Достоев­ский.

После освобождения от каторги в 1861-ом году он вместе со старшим братом стал издавать журнал «Время», программа которого заключалась в развитии новой идеологии «почвенничества» и в упразднении распри западников и славянофилов. В объ­явлении о подписке на журнал было сказано: «Мы убеди­лись, наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей степени самобытная, и что наша задача — создать себе форму, нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей». «Мы предугадываем, что... русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, какие развивает Европа»[6]. Главными сотрудниками журнала «Время» были братья Достоевские, А. Григорьев, Н. Страхов. В 1863-ем году за статью Страхова, посвященную польскому вопросу и написанную в либеральном духе, журнал был закрыт, но через год брату Достоевского было разрешено издание жур­нала под новым названием. Действительно, в 1864-ом году Достоевские стали издавать журнал «Эпоха», но денежные затруднения, созданные раньше закрытием журнала «Время», были столь сильны, что пришлось прекратить издание «Эпо­хи». Значение этого периода в развитии творчества Достоев­ского заключалось в том, что в нем проявился вкус к пуб­лицистической форме творчества. Достоевский создал свой особенный стиль публицистики.

Но, конечно, главной формой творчества оставалось  литературное творчество. Начиная с «Преступления и наказания», Достоевский пишет романы один за другим: «Идиот», "Подросток», «Бесы» и, наконец, «Братья Карамазовы». «…Много раз уже указывалось, что под «эмпирической» тканью во всех этих произведениях есть еще иной план, который, вслед за Вячеславом Ивановым, часто называют «метафизиче­ским»[7]. Действительно, в главных «героях» Достоевского пе­ред нами не только живая, конкретная личность, но в ее судь­бе, во внутреннем логосе и диалектике ее развития Достоев­ским прослеживается диалектика той или иной идеи. Фило­софское, идейное творчество Достоевского искало своего выражения в художественном творчестве, — и мощь худо­жественного дарования его в том и сказалась, что он в эмпи­рическом рисунке следует чисто художественно­му чутью и не подгоняет художественного творчества под свои идеи.

«Мысль о человеке»

Философское творчество Достоевского имеет не одну, а несколько исходных точек, но наиболее важной и даже оп­ределяющей для него была тема о человеке. «Вместе со всей русской мыслью того периода Достоевский — антропоцентричен, а его фи­лософское мировоззрение есть прежде всего персонализм, ок­рашенный, правда, чисто этически, но зато и достигающий в этой окраске необычайной силы и глубины. Нет для Досто­евского ничего дороже и значительнее человека, хотя, быть может, нет и ничего страшнее человека. Человек — загадо­чен, соткан из противоречий, но он является в то же время — в лице даже самого ничтожного человека — абсолютной цен­ностью. Поистине — не столько Бог мучил Достоевского, сколько мучил его человек, — в его реальности и в его глу­бине, в его роковых, преступных и в его светлых, добрых дви­жениях»[8]. Обычно и говорят о том, что Достоевский с непревзойденной силой раскрыл «тем­ную» сторону в человеке, силы разрушения и беспредельного эгоизма, его страшный аморализм, таящийся в глубине души. Да, это верно. Антропология Достоевского прежде всего по­священа «подполью» в человеке. Было бы, однако, очень од­носторонне не обращать внимания на то, с какой глубиной вскрывает Достоевский и светлые силы души, диалек­тику добра в ней. «…В этом отношении Достоевский, конечно, примыкает к исконной христианской (то есть святоотеческой) антропологии; Бердяев  утверждал, что «антропология Достоевского отличается от антропологии святоотеческой»[9]. Не только грех, порочность, эгоизм, вообще «демоническая» стихия в человеке вскрыты у Достоевского с небывалой силой, но не менее глубоко вскрыты движения правды и добра в человеческой душе, «ангельское», «божье» начало в нем. «..В том-то и сила и значительность антрополо­гического антиномизма у Достоевского, что оба члена  актиномии даны у него в высшей своей форме»[10].

«Персонализм Достоевского этический, — и это значит, прежде всего, что ценность и неразложимость челове­ческого существа связаны не с его «цветением», не с его выс­шими творческими достижениями, — они присущи и малень­кому ребенку, еще беспомощному и бессильному, еще не могущему ничем себя проявить. Персонализм Достоевского относится к онтологии, а не к психологии человека,  к его существу, а не к эмпирической реальности. Но само вос­приятие человека у Достоевского внутренне прониза­но этической категорией,  он не только описы­вает борьбу добра и зла в человеке, но он ищет ее в нем»[11]. Человек, конечно, включен в порядок природы, подчинен ее законам, но он может и должен быть независим от приро­ды. Как раз в «Записках из подполья» с поразительной си­лой высказана эта независимость духа человеческого от при­роды, — и там же провозглашается, что подлинная суть человека — в его свободе и только в ней. «Все-то дело чело­веческое, кажется, действительно в том только и состоит, что­бы человек поминутно доказывал себе, что он — человек, а не штифтик». Это самоутверждение есть утверждение своей независимости от природы, и все достоинство человека в этом как раз и со­стоит.

Но именно потому подлинное в человеке и состоит лишь в его этической жизни. «…В этом смыс­ле уже в «Записках из подполья» представлен апофеоз человека, который превращает его если не в центр мира, то в важнейшее и «драгоценнейшее» явление»[12].

«…Достоев­скому совершенно чужд «антропологизм», ко­торый появился раньше у русских позитивистов и полупо­зитивистов (Чернышевский, Лавров, Кавелин, даже Михай­ловский), — он ближе всех к Герцену с его патетическим ут­верждением независимости человеческого духа от природы. Натурализм в антропологии высмеян беспощадно Достоев­ским в «Записках из подполья», — и поэтому все его дальней­шее учение о человеке так глубоко отлично от тех (более поздних) учений, которые, сходясь с Достоевским в учении об аморальности в человеке, трактуют это в духе примитивного натурализма»[13]. Для Достоевского аморальность, скрытая в глу­бине человека, есть тоже апофеоз человека. Это явление духовного порядка, оно не связано с биологическими процессами в человеке.

И чем категоричнее это превознесение человека, тем беспощаднее вскрывает Достоевский роковую неустроенность духа человеческого, его темные движения. Основная тайна человека в том и состоит, по Достоевскому, что он есть существо этическое, что он неизменно и непобе­димо стоит всегда перед дилеммой добра и зла, от кото­рой он не может никуда уйти: кто не идет пу­тем добра, тот необходимо становится на путь зла. Эта эти­ческая сущность человека, основная его этическая направлен­ность есть не предвзятая идея у Достоевского, а вывод из его наблюдений над людьми.

Но здесь начинаются парадоксы, в которых раскрывается уже не только эта основная этическая сущность человека, но и вся проблематика человека. Представление о человеке, как существе рассу­дочном, а потому и благоразумном, есть чистая фикция, — «так как натура человеческая действует вся целиком,— всем, что в ней есть — сознательно и бессознательно». «Хо­тенье может, конечно, сходиться с рассудком, но очень часто и даже большей частью совершенно и упрямо разногласит с рассудком». «Я хочу жить, — продолжает свои замечания че­ловек из подполья, — для того, чтобы удовлетворить всей моей способности жить, — а не для того, чтобы удовлетворить одной только моей рассудочной способности. Рассудок удов­летворяет только рассудочной способности человека, а хоте­ние есть проявление всей человеческой жизни»[14]. Самое доро­гое для человека — «свое собственное, вольное и свободное хотение, свой собственный, хотя бы и дикий, каприз»; самое дорогое и важное для человека — «по своей глупой воле пожить», и потому «человек всегда и везде, где бы он ни был, любит действовать так, как он хочет, а вовсе не так, как по­велевает ему разум и совесть».

Суть человека определяется этой жаждой свободы, жаждой быть «самим собой», но именно потому, что Достоевский видит в свободе сокровенную суть человека, никто глубже его не заглядывал в тайну свободы, никто ярче его не вскры­вал всю ее проблематику, ее «неустроенность». Бердяев спра­ведливо подметил, что для Достоевского «в свободе подполь­ного человека заложено семя смерти»[15]. Если человеку свобода дороже всего, если в ней последняя его «суть», то она же оказывается бременем, снести которое слишком трудно. А, с другой стороны, в нашем подполье, а «…подпольный» чело­век и есть как раз «естественный» человек, освободившийся от всякой традиции и условности,— в подполье нашем, по выражению Достоевского, ощущается смрад, обнажается внутренний хаос, злые, даже преступные, во всяком случае постыдные, ничтожные движения»[16]. Вот, например, Раскольни­ков: разложив в работе разума все предписания традицион­ной морали, он стал вплотную перед соблазном, что «все по­зволено», и пошел на преступление. Мораль оказалась ли­шенной основания в глубине души, свобода оборачивается аморальностью, и на каторге Раскольников долго не чувствовал   никакого   раскаяния. Поворот пришел позже, когда в нем расцвела любовь к Соне, а до этого в его свободе он не находил никакого вдохновения к моральному раздумью. Это вскрывает какую-то загадку в душе человека, вскрывает слепоту нашей свободы, поскольку она соединена только с голым разумом. Путь к добру не определяется  одной  свободой; он, конечно, иррационален, но только в том смысле, что не разум движет к добру, а воля, сила духа. «…Оттого-то в свободе, оторванной от живых движений любви, и есть семя смерти. Почему именно смерти? Да потому, что человек не может по существу отойти от Добра, и, если, отдаваясь свободной игре страстей, он отходит от добра, то у него начи­нается мучительная болезнь души. Раскольников, Ставрогин, Иван Карамазов по-разному, но все страдают от того, что заглушили в себе живое чувство Добра (то есть Бога), что остались сами с собой. Свобода, если она оставля­ет нас с самими собой, раскрывает лишь хаос в душе, обна­жает темные и низшие движения, то есть превращает нас в рабов страстей, заставляет мучительно страдать...»[17]

Это значит, что человек создан этическим существом и не может перестать быть им. С особенной силой и болью го­ворит Достоевский о том, что преступление совсем не озна­чает природной аморальности, а, наоборот, свидетельствует о том, что, отходя от добра, человек теряет нечто, без чего ему жить нельзя. Еще в «Записках из Мерт­вого дома» он писал: «сколько великих сил погибло здесь даром. Ведь надо уже все сказать: да, это был необыкновен­ный народ, может быть, самые даровитые, самые сильные из народа»[18].

Несомненно, что это были люди, наделенные не только большой силой, но и свободой, и свобода-то их и сорвала с путей «традиционной» морали и толкнула на пре­ступление. Вот и семя смерти! В «Дневнике писателя» за по­следние годы Достоевский писал: «зло таится в человеке глубже, чем предполагают обычно». Шестов напрасно ви­дит в этом «реабилитацию подпольного человека», и, наобо­рот, подчеркивая всю таинственность зла в человеческой ду­ше, Достоевский показывает неустроенность человеческого духа или лучше — расстройство его, а вместе с тем и невоз­можность для человеческого духа отойти от этической уста­новки. «Семя смерти», заложенное в свободе, означает, что расстройство духа имеет корень не на поверхности, а именно в последней глубине духа, ибо нет ничего глубже в человеке его свободы. «Проблематика свободы в человеке есть вершина идей До­стоевского в антропологии; свобода не есть последняя правда о человеке — эта правда определяется этическим началом в человеке, тем, к добру или злу идет человек в своей свободе. Оттого в свободе есть, может быть, «семя смерти» и самораз­рушения, но она же может вознести человека на высоты преображения. Свобода открывает простор для демонизма в человеке, но она же может возвысить ангельское начало в нем. Есть диалектика зла в движениях свободы, но есть и диалектика добра в них. Не в том ли заключа­ется смысл той потребности страдания, о которой любил го­ворить Достоевский, что через страдания (часто через грех) приходит в движение эта диалектика добра?»[19]

Все его сомнения в человеке, все обнажение хаоса и «семени смерти» в нем нейтрализуются у Достоевского убеждением, что в человеке таится великая сила, спасающая его и мир, и горе лишь в том, что че­ловечество не умеет использовать эту силу. Достоевский написал однажды: «ве­личайшая красота человека, величайшая чистота его... обра­щаются ни во что, проходят без пользы человечеству единст­венно потому, что всем этим дарам не хватило гения, что­бы управлять этим богатством»[20].

«Мысль о красоте»

«Эта сторона в антропологии Достоевского часто забыва­ется или недостаточно оценивается, — между тем в ней лежит ключ к объяснению той системы идей, которую мы характе­ризовали выше как «христианский натурализм» у Достоев­ского. Приведенные мельком (в «Идиоте») слова о том, что «красота спасет мир», вскрывают эту своеобразную эстетиче­скую утопию Достоевского. Значит, ключ к преображению, к устроению человека в нем есть, и мы толь­ко не умеем овладеть этим ключом. Старец Зосима высказал такую мысль: «мы не понимаем, что жизнь есть рай (уже ныне, В. 3.), ибо стоит только нам захотеть понять, и тотчас же он предстанет перед нами во всей своей красоте». В замечательных словах Версилова («Подросток») по поводу картины Лоррена выражена та же мысль о том, что свет и правда уже есть в мире, но остаются нами незамеченными. «Ощущение счастья, мне еще неизвестное, прошло сквозь сердце мое даже до боли». В чудной форме это ощущение святыни в человеке передано в гениальном «Сне смешного человека»[21].

Оказывается, основное учение Достоевского о человеке ближе к антропологии Руссо (с его основным принципом о радикальном добре в человеке), чем к антропологии Канта (с его учением о «радикальном зле в человеке»).

«…Но у него же очень рано пробиваются и сомнения в том, что «красота спасет мир». Он сам говорит, что «эстетическая идея помутилась в человечестве». Уже Верховенский млад­ший говорит: «я нигилист, но люблю красоту» и этим подчер­кивает двусмысленность красоты. А в «Братьях Карамазовых» в известных словах Дмитрия Карамазова эти сомнения в твор­ческой силе красоты выражены уже с чрезвычайной силой. «Красота, — говорит он, — это страшная и ужасная вещь...тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут... Страш­но то, что то, что уму  представляется позором, то сердцу — сплошь красотой». Эта моральная двусмысленность красоты, это отсутствие внутренней связи красоты с добром есть в то же время «та­инственная» вещь, ибо тут «дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердце человека». Борьба идет под прикрытием кра­соты. Уж поистине можно сказать: не красота спасет мир, но красоту в мире нужно спасать»[22]. Красоту не только в мире, но и в самой ее сокровищнице – человеческой душе, где она подчас пребывает в забвении.

«Историософия Достоевского»

«Мысли Достоевского чрезвычайно присуща диалекти­ческая сила — он вскрывает антиномичность там, где другие успокаиваются на незаконном расширении какого-либо одно­стороннего предположения. Лишь уяснив антиномии, заклю­ченные в реальности, даже заострив их, он подымается над ними. И везде этой высшей сферой, где «примиряются» про­тиворечия, является «горняя сфера», область религии. Это постоянное восхождение к религиозным высотам и делает Достоевского вдохновителем русской религиозной философии в дальнейших поколениях (Бердяев, Булгаков и др.). Но у самого Достоевского его религиозные искания достигают наибольшей остроты в его историософии»[23].

Народы движутся силой «эстетической» или «нрав­ственной», что в последнем счете это есть «искание Бога». Каждый народ жив именно этим «исканием Бога» (притом «своего» Бога). «Почвенничество» у Достоевского есть - это своеобразная форма народничества, но еще более оно связано с идеями Гердера, Шеллинга (в их русской интерпре­тации), о том, что каждый народ имеет свою особую «исто­рическую миссию».

 Тайна этой миссии сокрыта в глубинах народного духа, и отсюда тот мотив «самобытности», кото­рый так настойчиво проводился так наз. «молодой редакцией» журнала «Москвитянин» и который был близок Достоевско­му через Апполона Григорьева. Но почвенничество у Достоевского, как справедливо подчеркнул Бердяев, гораздо глубже — оно не пленено эмпирической историей, но идет дальше — в глубь народного духа.

Для России предопределена особая задача в истории, — в это верили уже славянофилы и Герцен, в это верил и Досто­евский, — и высшей точкой в развитии его мыслей о России была его знаменитая «Пушкинская речь». Но и через все произведения Достоевского проходит идея всеохватывающего синтеза западного и русского духа, идея о том, что «…у нас, русских, две родины — Европа и наша Русь…»[24].

Это не исклю­чало того, что Европа была для Достоевского, говоря слова­ми Ивана Карамазова, лишь «дорогим кладбищем», что кри­тика Европы занимает очень большое место у Досто­евского. Россия же сильна своим Православием, и отсю­да историософские темы у Достоевского сразу поднимаются до религиозного понимания истории.

У Достоевского русская историософская мысль возвраща­ется к религиозному пониманию истории, но так, что свобода человека является, по божественному замыслу, как раз ос­новой исторической диалектики. Внесение человеческо­го смысла в историю представлено в грандиозном замысле Великого Инквизитора. «Достоевский здесь с особенной остро­той подчеркивает то, что гармонизация исторического процес­са непременно включает в себя подавление челове­ческой свободы, и это он считает глубочайше связанным со всяким историософским рационализмом.   Неприемле­мость такого подхода к человеку, глубокая защита христиан­ского благовестия о свободе не бросают Достоевского в объ­ятия христианского иррационализма. Для него выход (как и для Владимира Соловьева) заключался в свободном движении народов к «оцерковлению» всего земного порядка. Гессен справедливо критикует эту схему Достоевского как форму утопизма, но особенность Достоевского (в отличие от историософии марксизма, а отчасти и софиологического де­терминизма) заключается в том, что в его утопии нет ссылки на то, что идеал по исторической необходимос­ти осуществится в истории»[25].

Наоборот, Достоевский очень глубоко и остро вскрывает диалектику идеи свободы; фигуры Ставрогина, Кириллова зловеще освещают эту диалектику. Утопизм у Достоевского сохраняется не в элементах фило­софского рационализма (как в указанных построениях), а в том, что он не считается с проблемой искупления; его кон­цепция «спасения», как мы не раз подчеркивали, проходит мимо тайны Голгофы. Тем не менее, грандиозная и велича­вая картина, которую набрасывает Великий Инквизитор, яв­ляется непревзойденной доныне по глубине попыткой понять «тайну истории». Правда, насколько силен Достоевский в критике «католической идеи», всяческого историософского ра­ционализма, настолько же расплывчаты его указания на по­ложительные пути «православной культуры», но надо при­знать, что «метафизика истории» освещена Достоевским с такой гениальной силой, как ни у кого другого.

«Мысль о Боге»

Испытав в молодости влияние социалистических идей, пройдя через каторгу и пережив глубокую мировоззренческую эволюцию, Достоевский как художник и мыслитель в своих романах и публицистике будет следовать тем идеям, в которых он видел суть философии христианства, христианской метафизики. «Его христианское миросозерцание воспринималось далеко не однозначно: имели место как резко критические (например, со стороны К.Н.Леонтьева), так и исключительно позитивные характеристики (например, у Н.О.Лосского в книге Достоевский и его христианское миропонимание[26].

Но одно бесспорно: изображая в своих произведениях взлеты и падения человека, «подполье» его души, безграничность человеческой свободы и ее соблазны; отстаивая абсолютное значение нравственных идеалов и онтологическую реальность красоты в мире и человеке; обличая пошлость в ее европейском и российском вариантах; противопоставляя материализму современной цивилизации и разнообразным утопическим прожектам собственную веру в путь Церкви, путь «всесветного единения во имя Христово», Достоевский искал ответы на «вечные» вопросы, выразив с огромной художественной и философской силой присущий христианской мысли антиномизм, ее несводимость к каким-либо рациональным схемам.

«Однако, диалектика «естественного и возможного» добра предполагает в человеке религиозную жизнь. «Весь закон бытия человеческого лишь в том —говорит в «Бесах» Сте­фан Трофимович, - чтобы человек мог преклониться перед безмерно великим; Безмерное и Бесконечное так же необхо­димы человеку, как та малая планета, на которой он живет». Несчастье человечества в том, что в нем «помутилась эстети­ческая идея»; оттого теперь красота стала «страшная и ужас­ная вещь», она и «таинственная вещь — тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердце человеческое» («Братья Карамазовы»). Вот это «помутнение эстетической идеи», в силу которо­го дьявол овладевает человеком, когда в нем пробуждается эстетический восторг, и объясняет, почему утеряно людьми «уменье» владеть святыней, открытой его сердцу»[27].

 Антропология Достоевского касается последних глубин человеческого духа, вскрывает непобедимую силу этического начала в человеке, но и помутнение человеческого сердца, в силу чего прямой путь к добру закрыт. Свобода вобрала в себя «семя смерти», в глубине души, замутненной грехом, за­велся смрад и грех, но сила добра продолжает жить в че­ловеке. Лишь через страдания и часто через преступление освобождается человек от соблазнов зла и вновь обращается к Богу. Оттого и говорит Алеша о старце Зосиме: «в его сердце тайна обновления для всех, та мощь, которая нако­нец установит правду на земле...» «Социалистическая мечта прежних лет, романтическая мечта о «восстановлении» доб­ра держалась, таким образом, до конца жизни у Достоевского, и его антропология стоит посередине между чисто церковной и секулярной идеей о человеке. Для полного соответствия взглядов Достоевского учению Церкви ему не хватало поставления на верховное место того центрального учения христианства, которое видит в страданиях и смерти Спасителя необходимое предварение спасительного Его воскресения. В христианском миропонимании Достоевского подчеркнуто то откровение о мире и человеке, которое дано нам в Боговоплощении и Преображении, но нет того, что дано в Голгофе... Все же вера в человека торжествует у Достоевского над всеми его «открытиями» хаоса и смрадного подполья в человеке,и в этом моменте антропология Достоевского пронизана лучами пасхальных переживаний, столь сущест­венных для Православия и его основной тональности. Эсте­тический гуманизм, столь характерный для русских мысли­телей, сохраняется и у Достоевского, только сама природа эстетических переживаний трактуется у Достоевского по-но­вому» [28].

Часто считают, что в «Легенде о Великом Инквизиторе» особенно сурово и жестко рисует Достоевский ничтожество человека, которому не по плечу «бремя» христианской сво­боды. Но забывается, что слова о том, что Христос «судил о людях слишком высоко», что «человек создан слабее и ни­же, чем Христос о нем думал», что эти все слова Великого Инквизитора нарочито им сказаны, чтобы оправдать то превращение церковного народа в рабов, которое он затевает. Неверие в человека у него как раз и отвергается Досто­евским, хотя «Легенда» и содержит в себе так много глубо­ких мыслей о проблеме свободы. Основной истиной о че­ловеке остается для Достоевского то, что человеку невозмож­но прожить без Бога, и кто теряет веру в Бога, тот стано­вится (хотя бы не доходя до конца) на путь Кириллова («Бе­сы»), то есть ступает на путь человекобожества. Кто отвер­гает Богочеловечество, как откровение о человеке, находящем свою полноту в Боге, тот неизбежно ударяется в человекобожество.

В антрополо­гии Достоевского, и самом восприятии человека у него на первый план выступает этическая категория. Действительно, размышления на этические темы, заполняющие его произве­дения, определяются этим изначальным этицизмом мысли Достоевского. Его этический максимализм, вся страстная напряженность этических исканий, придающая та­кую глубокую значительность его основным художественным образам, — все это вытекает из того, что в нем доминирует над всем проблематика добра и путей к нему. Он был глу­боко самостоятелен в этических его исканиях — и именно в этой области особенно велико влияние Достоевского на русскую философскую мысль — кто только в последующих по­колениях русских мыслителей не испытал на себе глубочай­шего влияния Достоевского. Достоевский преисполнен эти­ческого пафоса и едва ли не главный корень его философских размышлений лежит в сфере этики.

Когда Достоевский (по возвращении из каторги) стал вы­сказываться и в публицистических статьях, и художествен­ных произведениях на темы этики, то он считался прежде всего с тем упрощенным, можно сказать, плоским понимани­ем моральной сферы в человеке, которое мы знаем по Черны­шевскому, Кавелину и другим представителям утилитаризма или полупозитивизма. Сам Достоевский был отчасти (но лишь отчасти) близок к этим течениям в тот период жизни, когда он увлекался социализмом. Достаточно вспомнить па­тетические страницы, посвященные этому периоду в воспо­минаниях о влиянии Жорж СандДневн. Писат. за 1876 г., Июль). Но элементы натурализма, шедшие через Фурье от Руссо, сохранились лишь в религиозных взглядах Достоев­ского (в том, что мы называем у него «христианским натурализмом»), в понимании же этической психологии это совершен­но исчезло у него после каторги. В такой ранней вещи, как «Записки из подполья», мы встречаем исключительно острую, беспощадную критику утилитаризма и морального рациона­лизма. В «Преступлении и наказании» этическая тема встает уже в такой глубине, которая была новой не для одной рус­ской мысли. Мы уже видели при анализе антропологии До­стоевского, что он вскрывает решительную неустранимость этической установки в человеке, вскрывает внутреннюю диа­лектику добра в человеческой душе.

Этический максимализм у Достоевского получает исклю­чительно яркое и сильное выражение. Весь бунт Ивана Ка­рамазова против Бога определяется именно этическим мак­симализмом, не принимающим мира потому, что его «буду­щая гармония» имеет в основе страдания. Особенно страда­ния детей — мотив, чрезвычайно волновавший Достоевского, — неприемлемы для морального сознания. Не под влиянием ли этих страстных речей Ивана Карамазова задумал Владимир Соловь­ев свое «Оправдание добра»? Во всяком случае, в До­стоевском этический максимализм достигает наиболее глубо­кого и сильного своего выражения и входит уже дальше не­устранимым элементом в этические построения последующих мыслителей.

Столь же острое, непревзойденно глубокое выражение на­ходит у Достоевского и тема свободы, как последней сущно­сти человека. То понимание свободы, которое с такой силой отвергает Великий Инквизитор, есть поистине самое высокое проникновение в тайну свободы, открывшуюся во Христе: ни­кто в этом не стоит выше Достоевского. Но и всю проблема­тику свободы никто не раскрывает с такой силой, как Досто­евский — мы достаточно говорили об этом в предыдущем па­раграфе. Можно сказать, что никто ни до, ни после Досто­евского — не достигал такой глубины, как он, в анализе дви­жений добра и зла, то есть в анализе моральной психологии человека. Вера в человека у Достоевского покоится не на сентиментальном воспевании человека, — она, наоборот, тор­жествует именно при погружении в самые темные движения человеческой души.

Надо признать большим преувеличением то, что писал Гессен об этических взглядах Достоевского. Но верно то, что Достоевский отвергал не только этику рассудочности, но и этику автономизма, что он сознательно защищал этику мистическую. Прежде всего это означало для Достоевского, что моральные движения определяются не чув­ствами, не рассудком, не разумом, а прежде всего живым ощущением Бога, — и где выпадает это ощущение, там неиз­бежен или не знающий пределов цинизм, ведущий к распаду души, или человекобожество. С другой стороны, Достоев­ский (и здесь он примыкал к учению славянофилов) очень глубоко чувствовал неправду самозамыкающегося индивидуа­лизма («обособления», по его любимому выражению).

 До­стоевскому принадлежит формула, что «все виноваты за всех», что все люди связаны таинственным единством, потен­циально заключающим в себе возможность подлинного брат­ства. Достоевский горячо принимал идеи Н. Ф. Федорова о духе «небратства» в современности: «…Кто, кроме отвлеченного доктринера, мог бы принять комедию буржуазного единения, которую мы видим в Евро­пе, за нормальную формулу человеческого единения на зем­ле?»[29] Да, идея подлинного братства была в основе ран­него социализма у Достоевского, она продолжала жить всю его жизнь, — и она определяла собой ту религиозную утопию, которой окрашено было мировоззрение Достоевского (утопию превращения государства, то есть всего земного порядка в церковь).

Мистическая основа морали выражена с большой силой и смелостью в предсмертных речах старца Зосимы («Братья Кара­мазовы»). «Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле... и взошло все... но взращенное живет и живо лишь чувством соприкосновения своего к таин­ственным мирам иным». «Многое на земле от нас скрыто, но взамен того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи нашей с миром иным». Это все — формулы мистической этики у Достоевского: действительно, живое и подлинное отношение к жизни для нас измеряется лишь любовью, переступающей границы и рассудка, и разу­ма. Любовь становится сверхразумной, подымаясь до ощуще­ния внутренней связи со всем миром, даже мертвым, даже с вещами («Братья, любите всякую вещь. Будешь любить вся­кую вещь и тайну постигнешь в вещах»). Этот универсализм любви весь держится все же живым чувством Бога.

Эта религиозная интерпретация эстетических пережива­ний побеждает все соблазны мира, ослабляет всю его не­правду, придает всему содержанию культуры высший, рели­гиозный смысл. Это не есть только приятие культуры, это уже ее религиозное освящение, в котором начинается и ее преображение. До Достоевского в России так мыслил только архимандрит Бухарев, но после Достоевского тема религи­озного осмысления культуры, выросшей из «слепого» процес­са истории, тема ее освящения станет одной из важнейших тем историософских построений. И уже у Достоевского мы находим типичную для этих исканий черту, — признание, что ключ к преображению культуры дан в ней самой, за­ключается в ее глубине и лишь закрыт от нас грехом. Это есть тот «христианский натурализм», соблазн которого был так силен у Достоевского.

Заключение

Философское творчество Достоевского, в его наиболее глубоких вдохновениях, касалось лишь «философии духа», но зато в этой области оно достигало чисто исключительной значительности. Антропология, этика, историософия, пробле­ма теодицеи — все это трактуется Достоевским остро и глу­боко. Для русской мысли Достоев­ский дал чрезвычайно много — недаром последующие поко­ления мыслителей в огромном большинстве своем связывали свое творчество с Достоевским. Но особое значение имеет то, что Достоевский с такой силой поставил проблему культуры внутри самого   религиозного   сознания. То пророческое ожидание «православной культуры», которое за­родилось впервые у Гоголя и которое намечало действитель­но новые пути исторического действования, впервые у Досто­евского становится центральной темой исканий и построений. Секуляризм, еще у славянофилов понятый как неизбежный исход религиозного процесса на Западе, у Достоевского окончательно превращается в вечную установку человеческого духа в его односторонностях, в одну из религиозных установок. Раскольников воплощает радикальный отрыв человеческого духа от религиозного со­знания, а Кириллов раскрывает неизбежность религиозного истолкования этого отрыва от Бога в идеологии человекобожества. То, что издавна в западной философии превращало секуляризм в религиозный имманентизм, в героях Достоевского становится из идеи реальностью, но реальностью, диалек­тически неотрываемою от религиозного начала. Это возвра­щение мысли от отвлеченного радикализма к исконному ре­лигиозному ее лону не подавляет, не устраняет ни одной глу­бокой проблемы человеческого духа, но только вставляет всю проблематику в ее основную исходную базу. В Достоевском открывается в сущности новый период в истории русской мысли; хотя вся значительность и фундаментальность рели­гиозной установки все время утверждались русскими мысли­телями, но только у Достоевского все проблемы человеческо­го духа становятся проблемами религиозного порядка. Ко­нечно, это сразу же и осложняет религиозную установку и грозит возможностью отрыва от классических формулировок, идущих от св. Отцов, но это же оказывается и основой чрез­вычайного и плодотворнейшего расцвета в дальнейшем рус­ской религиозно-философской мысли.

Список использованной литературы

1.   Аскольдов С. «Религиозно-этическое значение Достоевского», в книге «Ф.М.Достоевский. Статьи и материалы», сб. I., М. – Л.1922.

2.   Белик А. П. Художественные образы Ф. М. Достоевского.- М. 1974. - с.223.

3.   Бердяев Н. Откровение о человеке в творчестве Достоевского. Т.3 – М. 1989. – с.326.

4.   Днепров В. Д. Идеи, страсти, поступки. Из художественного опыта Достоевского.- Л. 1978. – с.381.

6.   Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф. М. Достоевского. – М. 1986. – с.177.

7.   Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского (Событийное. Социальное. Философское). – М. 1979.- с.344.

8.   Курляндская Г. Б. Нравственный идеал героев Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. – М. 1988. – с.256.


[1] Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского (Событийное. Социальное. Философское). – М. 1979.- с. 344.

[2] Аскольдов С. «Религиозно-этическое значение Достоевского», в книге «Ф.М.Достоевский.   Статьи и материалы», сб. I., М. – Л.1922.

[3] Достоевский Ф. М. Письма, т. I-IV. М. – Л.1959. – с. 550.

[4] Аскольдов С. «Религиозно-этическое значение Достоевского», в книге «Ф.М.Достоевский.   Статьи и материалы», сб. I., М. – Л.1922.

[5] Достоевский Ф. М. Письма, т. I-IV. М. – Л.1959. – с. 550.

[6] Достоевский Ф. М. Письма, т. I-IV. М. – Л.1959. – с. 550.

[7] Днепров В. Д. Идеи, страсти, поступки. Из художественного опыта Достоевского.- Л. 1978. – с. 381.

[8] Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф. М. Достоевского. – М. 1986. – с. 177.

[9] Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф. М. Достоевского. – М. 1986. – с. 177.

[10] Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф. М. Достоевского. – М. 1986. – с. 177.

[11] Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф. М. Достоевского. – М. 1986. – с. 177.

[12] Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского (Событийное. Социальное. Философское). – М. 1979.- с. 344.

[13] Аскольдов С. «Религиозно-этическое значение Достоевского», в книге «Ф.М.Достоевский.   Статьи и материалы», сб. I., М. – Л.1922.

[14] Днепров В. Д. Идеи, страсти, поступки. Из художественного опыта Достоевского.- Л. 1978. – с. 381.

[15] Бердяев Н. Откровение о человеке в творчестве Достоевского. Т.3 – М. 1989. – с. 326.

[16] Кашина Н.В. Человек в творчестве Ф. М. Достоевского. – М. 1986. – с. 177.

[17] Курляндская Г. Б. Нравственный идеал героев Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. – М. 1988. – с. 256.

[19] Аскольдов С. «Религиозно-этическое значение Достоевского», в книге «Ф.М.Достоевский.   Статьи и материалы», сб. I., М. – Л.1922.

[20] Достоевский Ф. М. Письма, т. I-IV. М. – Л.1959. – с. 550.

[21] Курляндская Г. Б. Нравственный идеал героев Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. – М. 1988. – с. 256.

[22] Белик А. П. Художественные образы Ф. М. Достоевского.- М. 1974. – с. 223.

[23] Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского (Событийное. Социальное. Философское). – М. 1979.- с. 344.

[24] Достоевский Ф. М. Письма, т. I-IV. М. – Л.1959. – с. 550.

[25] Кудрявцев Ю.Г. Три круга Достоевского (Событийное. Социальное. Философское). – М. 1979.- с. 344.

[26] Курляндская Г. Б. Нравственный идеал героев Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. – М. 1988. – с. 256.

[27] Аскольдов С. «Религиозно-этическое значение Достоевского», в книге «Ф.М.Достоевский. Статьи и материалы», сб. I., М. – Л.1922.

[28] Бердяев Н. Откровение о человеке в творчестве Достоевского. Т.3 – М. 1989. – с. 326.

[29] Достоевский Ф. М. Письма, т. I-IV. М. – Л.1959. – с. 550.

Похожие работы на - Передовая философская мысль XIX века и ее отражение в творчестве Ф. М. Достоевского

 

Не нашел материал для своей работы?
Поможем написать качественную работу
Без плагиата!